Рано утром 14 апреля 2021 года силовики пришли с обысками в редакцию журнала DOXА, а также в квартиры нескольких редакторов и их родителей. По предварительной информации, эти действия связаны с уголовным делом по статье 151.2 УК РФ (вовлечение несовершеннолетнего в совершение действий, представляющих опасность для жизни несовершеннолетнего). Как сообщает коллектив журнала, дело заведено в связи с роликом, опубликованным 23 января. В нем журналисты разъясняли, что запугивать студентов, посещающих акции протеста, незаконно. Роскомнадзор потребовал удалить видео. В ответ редакторы подали заявление об обжаловании этого решения.
Журнал DOXA – издание, появившееся в стенах Высшей школы экономики (Вышки) в 2017 году и мгновенно ставшее площадкой для обсуждения самых горячих тем: полицейского насилия, харрасмента, научной цензуры и прекаризации академического труда. В 2019 году DOXA была изгнана из Вышки по политическим соображениям, но ее создатели и редакторы продолжают работу, несмотря на давление.
Еще до обысков oDR поговорил с коллективом журнала о том, что значит быть студентом в современной России и как издание помогает тем, кто подвергся политическим преследованиям. В разговоре приняли участие:
Екатерина Мартынова – студентка факультета социологии в Вышке. В DOXA занимается выпуском материалов, редактурой, также дата-журналистикой (визуализация данных и data-driven материалы).
Наталья Тышкевич – закончила Вышку по специальности "лингвистика", второе высшее историческое образование получала в Московской высшей школе социальных и экономических наук (Шанинке), обучалась в институте "Стрелка". В DOXA работает на спецпроекте, посвященном проблеме харассмента в университетах.
Армен Арамян – один из сооснователей DOXA. Изучал философию в Вышке, а также политфилософию и социологию в Шанинке. В DOXA прежде всего отвечает за развитие и краудфандинг проекта.
Виктор Ершов – новостной и СММ-редактор DOXA. Главный по освещению студенческих протестов.
Что означает ваше название ? Можно ли говорить "Доха", или вы обижаетесь?
Армен: Мы – команда из двух студентов философского факультета и двух студентов культурологии – взяли это понятие из "Диалогов" Платона. Там "докса" (δόξα – греч., прим. ред.) – изменчивое мнение толпы, слабо коррелирующее с подлинной истиной, которым именно поэтому можно пренебрегать. Мы решили зареклеймить это понятие для мнения студентов. Если коротко – это просто "мнение" в переводе с древнегреческого.
Катя: Большие СМИ часто коверкают наше название – пишут с маленькой буквы, пишут "Доха", пишут "доха" по-русски, с маленькой буквы. Вариантов много. Но у большинства вроде бы сложилось представление, как мы правильно называемся.
DOXA выглядит левым проектом, даже "леволиберальным". При этом она появилась в рамках Вышки, которая по духу всегда была правым вузом. Про это даже был мем: "Поступил во ВШЭ. Ожидание: Кирилл Мартынов. Реальность: факельные шествия, Хайдеггер, фон Хайек". DOXA появилась как ответ на это? Или все было сложнее, и она вобрала в себя студенческую оппозицию в целом, включая и условных "либертарианцев из Вышки"?
Армен: Мы нигде не называем себя левым изданием, и точно уж не леволиберальным или просто либеральным. В редакции есть люди с разными взглядами, и общую позицию, которую транслируем вовне, мы формируем через обсуждения и консенсус. Мы пишем про проблемы студентов, и вне зависимости от наших взглядов, которые у многих в редакции левые, язык разговора об этих проблемах получается левым.
Когда ты пишешь про дискриминацию женщин, домогательства к студенткам и сотрудницам вузов, про трудовые проблемы среди преподавателей – их незащищенный труд, прекаризацию, – ты замечаешь, что критика этих явлений существует в левом, антикапиталистическом, антипатриархальном языке. Получается, что на нем мы и разговариваем, иначе никак не артикулировать проблемы, с которыми сталкиваются преподаватели и студенты российских вузов.
Я бы сказал, что мы точно про-феминистское издание. В текущей российской ситуации, в которой все медиа достаточно консервативные, правые, мы [из-за активной профем-позиции] кажемся радикально левыми, но мне кажется, что мы просто воспроизводим здравый смысл так, как мы его видим. И дальше читатели интерпретируют его так, как им хочется.
Катя: Часто коллеги по медиа-цеху критикуют нас за наличие позиции. Дискурсы, которые мы производим, и наш тон часто считывается как активистский. В каких-то наших проектах он действительно таковым и является. Но среди доминирования в российских медиа совсем другого, консервативного тона, быть DOXA – значит быть маргиналами, это так и ощущается. В этом и наша сила. Не многие готовы говорить о проблемах в тех терминах и описаниях, которые мы используем.
Наталья: У нас в коллективе часто проходят споры по политическим вопросам, из тех, что часто раскалывают на право и лево. Но сама повестка – говорить от имени студентов, которым обычно не дают голос – действительно, скорее относится к левому спектру. Это значит говорить вместе с угнетенными. В этом все сходятся.
Сейчас DOXA – уже не про положение дел в Вышке, а про гораздо более широкий спектр тем. Вы выпускали, например, расследования про харрасмент в МГУ, материалы про репрессии в отношении студентов в других вузах, в том числе региональных. В какой момент произошел этот переход? Связано ли это с тем, что в 2019 году вас выжили из системы ВШЭ? Кстати, это была какая-то чисто административная история – или акт цензуры, политическое решение ректората?
Армен: Про проблемы всего студенчества мы стали писать задолго до того, как Вышка перестала с нами сотрудничать, за год-полтора. Тогда мы осознали, что в России очень мало студенческих медиа, которые рассказывают о проблемах студентов из разных вузов. Отдельные студенческие медиа при разных университетах не справляются с этим запросом, у них нет достаточных ресурсов.
Из Вышки нас формально "выгнали" именно за то, что мы якобы портим ее отношения с другими вузами. Формально это произошло из-за жалобы Натальи Починок, ректорки РГСУ, про организационную деятельность которой мы выпустили большой материал. Этическая комиссия ученого совета ВШЭ вынесла решение о том, что мы портим репутацию Вышки. Помимо статьи про Починок, комиссия также привела в пример нашу ироничную статью "5 причин не поступать в Вышку". Вскоре, после того как вуз прекратил поддерживать журнал DOXA, он прекратил поддержку вообще каких-либо студенческих медиа.
Какие же это были пять причин?
Армен: Я уже не помню, но сейчас эту статью очень смешно читать, потому что в 2021 году реальность уже совсем другая. Там мы писали про существующий в Вышке культ самоэксплуатации студентов, про то, что мнение-докса студентов ничего не значит. Но в этом году мы выпустили статью о политических увольнениях из "Вышки" за последние пять лет – и там причин не поступать уже 15. Вышка на данный момент перестала фактически быть либеральным вузом.
Методы воздействия на студентов и преподавателей в ВШЭ стали такими же, что и во всех российских вузах. За любую внеучебную активность к студенту могут быть применены санкции вплоть до отчисления. В случае с преподавателями самый яркий пример – увольнение преподавательницы факультета компьютерных наук Анны Велликок после ее задержания на политической акции протеста. Ее трудовой договор с вузом был расторгнут буквально сразу после ее задержания. Формально – в связи с тем, что она не сможет выполнять свои обязательства по этому договору, так как будет находиться под арестом.
Студентов так массово не отчисляют, против преподавателей эти механизмы применять легче. В основном используются другие методы: например, отменяют студенческие мероприятия, которые кажутся "слишком политизированными", а организаторов запугивают. Чтобы запугать студентов, ничего особенного делать не надо: достаточно сделать пару намеков, чтобы на несколько лет убить какую-либо активность на факультете.
Так, на факультете медиакоммуникаций, который готовит журналистов, киношников, телевизионщиков, постоянно происходят истории, связанные с цензурой. Иногда отчисления все-таки происходят, в той или иной форме. Была вопиющая история с Егором Жуковым, когда он после бакалавриата политологии поступил на магистерскую программу "Режиссура и драматургия" – на факультет медиакоммуникаций. Эту программу из-за его поступления полностью закрыли, и под этим предлогом вытеснили его из Вышки.
То есть, дебаты, подобные тем, которые состоялись в 2019 году с вашим, Армен, участием, и с тем же Егором Жуковым, больше невозможны? Мероприятия такого формата в стенах Вышки теперь не проводятся?
Армен: Их и тогда было невозможно там провести: Вышка запретила проведение дебатов, и в итоге они прошли в Сахаровском центре.
А когда была "золотая эпоха", когда можно было все? Она кончилась летом 2019 года во время московских протестов или раньше?
Армен: Можно найти много таких символических смертей. Но, думаю, один из первых таких моментов – это закрытие Вышкой студенческой телепередачи "В точку", когда летом 2019 года туда должна была прийти Любовь Соболь. Можно сказать, что в целом все умерло в 2019 году.
В 2021 году вы запустили проект помощи студентам, которые подверглись политическим репрессиям в вузах. Много ли было уже обращений? Он касается только студентов или всей университетской публики?
Армен: Это уже второй раз, когда мы запускаем этот проект. Первый раз он был запущен как раз летом 2019 года, после массовых задержаний студентов и преподавателей на акциях протестов. В этот раз триггером послужили январско-февральские протесты. В проект с тех пор поступило несколько сотен обращений, постоянно работала горячая линия, на которую студенты могли обратиться, если их или их знакомых и близких задержали, а они не знают, что делать. Главная роль нашей службы – помочь студентам с оплатой штрафов. В целом, к счастью, в этом году запустилось много подобных инициатив по всей стране, и наша служба не была незаменимой.
Еще одна роль службы – освещать давление на студентов внутри вузов. Мы смогли рассказать более чем о 60 вузах, которые каким-либо образом запугивали студентов перед акциями протестов. Также мы рассказали о нескольких случаях отчислений из вузов студентов, задержанных на акциях протестов.
Виктор: 29 января из Астраханского государственного университета за участие в митингах отчислили трех студентов. Научная диссертация ректора (Константина Маркелова – прим. ред.), вынесшего это решение, на 77% состоит из плагиата. Но интересно даже не это – а то, что через месяц он признался, что отчисление произошло "по ходатайству органов внутренних дел". Но это, конечно, единичный случай. Второго такого вуза, отчислявшего студентов из-за новой протестной волны, я не вспомню. Некоторые вузы на фоне этой ситуации, наоборот, пытаются показать себя максимально свободолюбивыми, как, например, питерский филиал РАНХиГС: после нашей публикации об их преподавателе, который отговаривал студентов посещать митинги, они сами связались с нами и заявили, что осуждают подобное поведение своих сотрудников.
Катя: Если быть точнее по цифрам, к нам обратилось больше 120 студентов, около 12 студентов запросили финансовую помощь на оплату штрафов. Мы оплатили уже шесть, остальные ждут апелляции. Работа службы идет до сих пор, и мы планируем существовать и далее, ведь протесты будут продолжаться.
Виктор: Когда летом 2019 года мы рассказывали про увольнения преподавателей из Вышки, один из них открыто, а несколько анонимно сообщили нам, что у ФСБ есть "черный список" сотрудников ВШЭ, которых нужно либо увольнять, либо не принимать на работу.
Никого не отчисляют, но угрожают при этом всем студентам именно отчислением. Все молодые люди, с кем я общался на последних митингах, боятся двух вещей – отчисления и армии. Выходит, это выученный страх?
Виктор: Это то, что витает в воздухе, но не то, что артикулируется прямо. Пока что это все остается на уровне отдельных высказываний или таких казусов как в Астрахани. Еще был очень странный случай в СПбГУ: студентку, участвующую в акциях в поддержку Азата Мифтахова (студента МГУ и анархиста – прим. ред.), вызвали на комиссию из трех преподавателей, и один из них прямо во время нее заявил: "У меня ощущение, что вас хотят отчислить, а меня в этот план не посвятили".
Но в целом – сравните, сколько людей задерживают – и о скольких отчислениях при этом мы знаем? Конечно, все может произойти в любой момент, но массовых отчислений мы не наблюдаем, только дисциплинарные взыскания. Пока что отчисления – скорее следствие "казуса исполнителя", это не выглядит, как система.
Может ли этот страх быть связан с общей бесправностью российских студентов? Теоретически, можно ли произвольно отчислить любого студента, как это было в Астрахани? Насколько рядовой студент защищен от такого произвола формально, институционально?
Виктор: Мне кажется, когда мы заходим на территорию политического, российское право перестает действовать. В таких ситуациях защитить кого-то от отчисления на 100% нельзя, но можно сделать, чтобы это было максимально сложным и неудобным процессом. DOXA – один из институтов, с помощью которого это достигается. Мы просто публично рассказываем о подобном произволе, и громкий случай в отдельном вузе становится федеральной новостью. Так, например, произошло с увольнениями преподавателей из Вышки – именно через нас все узнали про списки ФСБ.
Студенческие советы в некоторых вузах не являются совсем бессмысленными имитациями. Они не супер влиятельны, и к ним тоже много вопросов, но иногда они встают на сторону студентов, пусть и не достаточно радикально. Студсовет СПбГУ, разбирая упомянутый выше кейс студентки, поддерживавшей Мифтахова, заявил, что "обеспокоен обстоятельствами ее отчисления", – лучше, чем ничего!
А перед митингом 23 января профсоюз петербургского Политеха достаточно откровенно написал: "Вуз попытается вас защитить, если будут проблемы; никто не имеет права вас отчислять за участие в протестах. Но это же Россия". Это хорошая иллюстрация: некоторые вузы готовы защищать своих студентов, но в какой-то момент, при определенном уровне давления, теряют суверенитет над своим собственным пространством и решениями. В этом смысле очевидно, что никакие институциональные штуки вам не помогут, если на вас уже давят.
Может ли случиться так, что политические репрессии в вузах со временем станут попросту частью обычной студенческой жизни?
Виктор: Решение о том, давить из-за политики на студентов или нет принимают, скорее всего, не в университетах, а в других местах. Предсказать поведение этих мест невозможно. Год назад никто не мог представить, что мы окажемся в той точке, в которой оказались сейчас. Сколько нас открытий чудных ждет, мы не знаем. Это все зависит от политической ситуации в России, желания людей в силовых структурах давить на студенчество и желания руководства вузов вести конформистскую политику. Надеемся, что массовых отчислений студентов по политическим причинам, которых не было и нет, не будет еще как можно дольше.
Армен: Мне кажется, они неизбежны. Рано или поздно с активизацией протеста этот инструмент начнет применяться массово. В Беларуси, как мы видим, для университетов уже не существует в этом плане никаких ограничений. Точнее, нет никаких рычагов давления общества на администрацию вузов, которая встроена в бюрократическую властную вертикаль. Любого ректора, который отказывается выполнять такого рода давление на студентов, будут просто заменять другим, как это происходило в белорусских вузах.
Раньше в российских вузах важной ценностью была видимость международного сотрудничества, повышение качества образования и науки – сейчас же это все перечеркивается необходимостью держать студентов и преподавателей под контролем.
Виктор: В Беларуси уже к октябрю 2020 года отчислили 125 студентов (при этом сам Лукашенко в ноябре 2020 года заявлял о 300 отчислениях – прим. ред). Если переносить это на масштабы России, получится более полутора тысяч. Сложно представить другую современную страну мира, где происходит подобное.
Катя: Мои одногруппники и в целом все знакомые, которые учатся сейчас в университетах, говорят, что теперь дважды задумаются, прежде чем выйти на протест или прежде чем сделать что-то внутри своего университета – сделать внеучебное исследование, созвать студорганизацию, провести мероприятие. В воздухе появилось ощущение какого-то давления. В любой момент на тебя может пасть глаз Левиафана. Лучше ничего не делать – потому что иначе не знаешь, как что обернется. Это самоцензура, самоподавление – я вижу это в них.
Наталья: Я училась в бакалавриате еще во время протестов на Болотной площади в 2011-12 годах – я в DOXA динозавр. И я хочу сказать, что есть большая разница в политизации. Тогда никто не обсуждал политику, но могли, максимум, носить белые ленточки – показать свою протестность. И то, так мало кто делал. Я могла обсудить те протесты, может быть, только с отдельными преподавателями.
Сейчас политику обсуждают почти все. Степень политизированности сильно повысилась. Но да, стало сложнее делать какие-либо политические действия в рамках вузов. Угрозы отчислений – реакция на этот процесс.
Студентов это не останавливает. Осенью в одном из зданий Вышки вывесили баннер "Нет политическим увольнениям!", в том же году похожая акция прошла в МПГУ, но по поводу невыплаты стипендий, еще одна – в СПбГАУ. Мне кажется, сейчас студенты меньше такого боятся. Моя знакомая участвовала в одной из этих акций и говорила: "Ну отчислят – и отчислят". При падении качества образования в России студенты все меньше держатся за этот статус.
Хорошо, что сейчас у студентов стала появляться большая политическая осознанность. Но как обстоит дело с самой учебой? Во время моего поступления, 12 лет назад, поступать шли все, буквально 100% моего класса куда-то поступили. Но делали это по принципу "все побежали – и я побежал". Мальчики – чтобы не идти в армию, девочки – чтобы, условно говоря, посидеть еще несколько лет на шее у родителей. Сейчас ситуация изменилась, современная молодежь более осмысленно подходит к университету как к явлению жизни?
Виктор: В России именно сейчас формируется понятие "студенчество", в том числе и через наш журнал. До DOXA существовало студенческое медиа, которое делает команда нынешней "Бумаги" (городское издание о жизни Петербурга – прим. ред.), закрылось оно весной 2012 года с формулировкой: "В России, к сожалению, есть только люди, которые учатся в университетах, но нет студентов".
В последние годы стало очевидно, что студенчество формируется, что люди осознают себя как студенты, ведут себя именно как студенты. Понимают, что не просто ходят в универ, но и представляют из себя определенную социальную группу. Академия стала престижнее, стала немного менее скучной, немного более модной.
Также образование избавляется от советского гендерного разрыва – то, что на технических специализациях мальчики, на гуманитарных – девочки. На моей гуманитарной кафедре за 15 лет было четыре выпускника-мальчика. А за последние три года их стало по пять только на одном курсе. И им не стыдно заниматься искусствоведением, также как девочкам не стыдно математикой. Образование демократизируется.
Если взять конкретные интересы вашей собственной команды, то у вас "физика" и "лирика" перемешаны – философия техники, социология и big data. Чтобы выжить в современном мире, нужно быть и там, и там?
Катя: В декабре я делала с коллегами из DOXA большой материал про женщин в академии. Судя по данным, которые мы нашли, сохраняется неравная пропорция женщин и мужчин в гуманитарных и технических специальностях. На более высоких позициях в академии, на этапе докторской обнаруживается, что женщины сюда не доходят. И об этом очень мало говорят. Когда учишься в бакалавриате, есть ощущение, что женщин больше, – и это действительно так. А потом из-за репродуктивных обязанностей и консервативной культуры, женщина просто не успевает или не может пойти выше.
PhD, преподавание, профессура – все это малодоступно для женщин
Наталья: Есть политическое давление через угрозы отчислений, а есть невидимое давление на студенток через харрасмент. На каждой более высокой ступени академии все меньше женщин – и это связывают в том числе с тем, что они подвергаются харассменту и становятся все меньше мотивированы к тому, чтобы продолжать академическую карьеру. Это происходит на фоне того, как современный консервативный поворот в России вкупе с бюрократизацией университета повышают общий уровень давления на студентов и младших преподавателей.
Катя: Часто сами университеты не поддерживают женщин. Не проводят разбирательства домогательств. Не выдают льготы при выходе в декрет. Если женщина-преподавательница Вышки уходит в декрет, у нее начинается льготный публикационный период, когда ей не нужно соблюдать норматив по выпуску научных публикаций в год.
Но процесс в российской академии устроен так, что женщине перед беременностью приходится подготовить определенный запас работ – льготный период длится всего год, а хлопоты с ребенком длятся намного дольше. Без публикаций – остаешься без надбавок, а это довольно большие суммы. Если ты не чувствуешь вообще никакой поддержки, и институциональной тоже, – ты опускаешь руки, все как будто настроено против тебя.
Помимо DOXA кто-то занимается проблематикой харрасмента, гендерного неравенства в высшем образовании? Появляются ли в вузах маленькие "инициативы на местах", посвященные этим же проблемам?
Наталья: В МГУ на филфаке образовалась активная группа студенток "Я_Боюсь_Сказать", они помимо мониторинга и сбора историй занимаются информированием, расклеивают по МГУ постеры о проблеме домогательств и о том, что руководство филфака этот вопрос игнорирует. В Европейском университете приняли этический кодекс, в котором четко проговаривается недопустимость домогательств – возможно, впервые в истории российского образования. Это произошло после конкретных кейсов, которые ЕУ не хотел делать публичными, но которые стали достоянием общественности благодаря активным сообществам выпускников.
Виктор: Было бы интересно также упомянуть кейс СПбГУ, где после знаменитого убийства доцентом Олегом Соколовым подчиненной Анастасии Ещенко появился Центр по изучению проблем домашнего насилия – первый в России научный центр изучения домашнего насилия.
Ваше расследование про домогательства доктора филологических наук Сергея Князева к студенткам вызвало много противоречивых оценок: например, история одной из жертв была пересказана без ее согласия, от третьего лица и, как утверждает сама девушка, недостоверно. Усилится ли после этого в DOXA фактчекинг?
Наталья: Случай с той статьей стал для нас очень поучительным, он вызвал много публичных и внутренних дискуссий. Мы прислушались к тому, что нам говорили наши информантки, наша аудитория, и выпустили апдейты к статье. С другой стороны, мы пригласили фем-активистку Дарью Серенко, она объяснила нам, как правильно нужно разбирать случаи с харрасментом и написала для нас соответствующую статью. К тому же выпуск таких материалов стал более структурированным, появился специальный человек, который очень пристально проверяет все материалы на эту тему. В-четвертых, я и еще одна редакторка DOXA прошли профпереподготовку в фонде "Сестры", где мы несколько месяцев учились общаться с теми, кто пережил сексуализированное насилие.
Сейчас в сфере образовании идет несколько глобальных процессов. Во-первых, эмоционализация и психологизация образования – роль преподавателя становится более наставнической, более дружеской, менее иерархичной, тесно переплетенной с жизнью студента.
Во-вторых – коммерциализация образования – все больше услуг становятся платными. Третий тренд связан с первым – перенос ответственности за качество образования с учащегося на учителя, то есть, если человек плохо учится, это скорее не его вина, а преподавателя.
Насколько в России представлены эти три тренда? Включено ли отечественное студенчество и академия в мировые процессы, или, как и у всего российского, здесь можно наблюдать болезнь изоляции?
Армен: Проблему изоляции нужно рассматривать очень комплексно. Изоляция есть, но связана она с тем, что российские университеты гораздо беднее, чем многие мировые успешные университеты из топовых рейтингов. В России не так много университетов, которые в принципе могут с кем-то сотрудничать на международном уровне и перенимать международные практики.
Тренд на коммерциализацию у нас точно есть. В российских вузах растет количество людей, которые платят за свое обучение, количество бюджетных мест не сокращается, но и не растет. Количество мест в целом будто бы увеличивается, но бюджет не успевает за этим ростом. Это мои интуитивные наблюдения, которые нужно проверять по цифрам. При этом процесс превращения высшего образования в услугу, где "студент всегда прав", не происходит. В американских вузах многие преподаватели чувствуют, что они просто работают на студентов, как на коммерческом предприятии. Российские вузы находятся под довольно прямым контролем местных властей, федеральных властей.
Сказать, что университеты как-то сильно прислушиваются к требованиям студентов, нельзя
Логика существования российских вузов другая. В США у университетов есть цель привести студентов, которые принесут кучу денег. У российских вузов такая цель тоже, конечно, есть, но при этом нет дефицита студентов: бюджетные деньги все равно придут, и в экономике вуза они более важны. А особой конкуренции между университетами и нет.
Катя: Проблема коммерциализации университетов в России еще и в том, что у нас отсутствует система льготного студенческого кредитования. Я не знаю ни одного кейса, когда студент брал бы кредит на свое обучение. Но при этом позволить себе платное обучение в топовом вузе может очень ограниченная прослойка домохозяйств. Доступ к хорошему высшему образованию остается ограниченным.
У меня нет ощущения, что Россия следует описанному вами тренду на психологизацию. Та образовательная идеология, которая продвигается сейчас, идеология self-made студента и рисерчера, предполагает, что если студент не будет делать что-то сам, никто не придет и не скажет ему: "Привет, давай вместе заколлаборируемся, подадимся на этот грант, на ту программу". Напротив, есть ощущение полярности друг другу. Университет говорит мне: "Давайте весь третий курс вы будете вместо учебы делать только проектные работы", при этом менторской поддержки я не ощущаю.
Преподаватель должен в такой ситуации давать какие-то знания, какую-то поддержку. А студент должен эту поддержку конвертировать в производство знаний. Но эти два потока разъединены – преподаватель нагружен бюрократическими и личными историями, а студенту нужно сдавать сессию, как-то еще попутно работая, прокармливая себя. И если я хочу что-то сделать, я ищу себе сама ко-рисерчеров, ищу финансирование, ищу смыслы, сама себе помогаю. В технических вузах уже появляется другая система – студенты объединяются в исследовательские команды, коллективы, основанные на взаимовыручке. Но чтобы попасть туда, все равно нужно преодолеть барьер "селф-мейда" – сначала встать одним в поле волком, повыть и пострадать, а потом, может, кто-то и возьмет себе в стаю. Все равно нужно быть готовым к тому, что ты один.
