В середине февраля российские новостные агентства сообщили о том, что "Спутник V" вошел в тройку главных мировых вакцин против коронавируса: он допущен к использованию в 14 странах. Официальные сообщения о вакцинации "Спутником V" полны энтузиазма: подчеркиваются безопасность и эффективность вакцины, а также легкость ее производства. Тем не менее, опросы общественного мнения показывают, что даже в тех регионах, где вакцина доступна, россияне пока не спешат массово прививаться. oDR решил разобраться, почему сам факт наличия вакцины в ближайшей поликлинике – или даже торговом центре – еще не становится поводом сделать прививку. Влияет ли на отношение к вакцинации – национальному проекту – политическая позиция (как, например, свидетельствует исследование ВШЭ)? Какие мифы сопровождают вакцинацию? Какие неравенства появляются в ее ходе? Об этом мы поговорили с тремя экспертами:
Анной Темкиной, профессором факультета социологии и содиректором Программы «Гендерные исследования» в Европейском Университете в Санкт-Петербурге, специалистом по социологии медицины;
Екатериной Бороздиной, доцентом факультета социологии Европейского Университета в Санкт-Петербурге, автором исследования об отношении к родителей к обязательной вакцинации детей (часть проекта "Пациентоориентированность в российском здравоохранении: организационные вызовы и возможности профессионалов" (поддержан Российским научным фондом, грант № 197810128);
Александрой Архиповой, антропологом, фольклористом, старшим научным сотрудником Школы актуальных гуманитарных исследований ИОН РАНХиГС.
Анна Темкина:
Зависимость отношения к вакцинации и политической позиции – это сложный вопрос. Эта зависимость не прямая и в ней есть определенная динамика. В начале января моя коллега из условно "белоленточных" кругов написала у себя в фейсбуке о том, что идет прививаться. Это вызвало у меня удивление, я даже задала ей вопрос о том, какой у нее аргумент. Сейчас этих людей настолько много, что задавать вопрос об аргументе было бы довольно странно: идет цепная реакция.
Первыми по собственному желанию прививаться идет та самая группа, которая находилась в довольно жесткой самоизоляции. Эти люди создали и приняли для себя определенные сценарии поведения, при этом у них есть ресурсы для исполнения этих сценариев. Они сидят дома и работают из дома, они надевают маски, они читают литературу, в том числе иностранную, они стараются держать дистанцию, они знают все про антитела, интересуются статистикой и делают тесты. Это образованный средний класс, он же – отчасти и класс протестующих, и он же пошел сейчас прививаться. Ему удалось совершить то, что я бы называла "двойным отрицанием" – и то, каким образом это происходит, само по себе достаточно интересно.
До ковида "отрицание" (внутренний, а иногда и внешний, протест) в этой группе выражалось в формуле "мы не хотим идти на поводу у государства, которое предлагает нам неизвестно что и в крайне неудобном для нас режиме", "мы по возможности устанавливаем свои правила (в том числе безопасности), стараемся их выполнять". В момент ковида в этой же группе появляется "отрицание отрицания": "мы не пойдем на поводу у идеи о том, что все государственное непременно плохо". Что же, если у нас "путинское метро" - как написал кто-то в фейсбуке – "то теперь и на метро не ездить?" Возникла попытка разорвать связь между государством и недоверием к нему, с одной стороны, и конкретными эпидемиологическими мерами с другой; попытка помыслить окружающую реальность не в черно-белых тонах, а более сложном спектре. Даже если вакцинация уже обрела политический смысл (а она безусловно обрела, и политический, и геополитический), это еще не означает, что только на этом основании надо отказываться от прививки.
Кроме политической позиции, есть и другие причины. В России многие люди не прививаются безотносительно слухов, безотносительно политики, а потому что у них есть травматичный опыт общения с медицинскими институтами. Например, человек, тяжело переболевший ковидом, может не пойти прививаться потому, что он уже видел все, что происходит в больнице и понимает, что он не умер чисто по случайным обстоятельствам, возможно, благодаря героизму отдельных медработников и вопреки системе и бюрократии. У многих из нас настолько негативный опыт общения с медициной, что мы знаем – туда лучше не ходить вообще. К тому же есть и еще понимание того, что в эпидемию к любому медучреждению вообще лучше не приближаться, поскольку это источник инфекции. В результате мы получаем сложную комбинацию недоверия разного уровня. Одно недоверие – к государству, другое – к здравоохранению, а недоверие к медицине как к науке, может ситуационно находится далеко не на первом месте.
При этом нам нельзя забывать и про социальное неравенство. На первый взгляд это парадоксально, но прививаться идут те люди, которые оценивают свои риски, которые имеют ресурсы, чтобы могут работать из дома, находиться на самоизоляции. А безразлично к прививкам скорее относятся те, кто всю пандемию работал курьерами и кассирами: уязвимая, незащищенная группа, которая уже пережила ковид или, как минимум, страх ковида. То есть, основная группа риска может пойти прививаться в последнюю очередь, потому что у нее ресурсов предохраняться не было с самого начала, и риски перестали оцениваться как значимые - сделать все равно ничего нельзя. Не возникает такой логики: ты работал-работал кассиром, умирал от ужаса, эффективно предохранялся, все время об этом думал, а теперь тебе счастье – можно пойти привиться. Ты уже давно не умираешь от ужаса - вот в чем дело. Включается защита; ни опыт, ни эмоции не толкают людей прививаться, а наоборот, позволяют им спокойно сидеть за кассой, за которой они сидят почти год, и поддерживать конспирологические теории. Телевизор тем временем рассказывает о том, что эпидемия идет на спад. Но рано или поздно, я думаю, что пропаганда "идите прививаться, нам нужны рекорды" (об этом на телевидении говорят тоже), сработает, и эти люди тоже начнут вакцинироваться.
"Мы получаем сложную комбинацию недоверия на разных уровнях".
Сегодняшний исторический момент, начавшийся еще до ковида – это своего рода "мягкая" холодная война, в которой Россия позиционирует себя как совершенно особенную страну: более моральную, более духовную. С ковидом начался новый этап международного соревнования. Если раньше речь шла о ядерных боеголовках, то сегодня говорят о вакцинах: у кого ее больше, у кого она лучше, кто быстрее ее сделал, кто больше продает и так далее. Официальные СМИ активно формируют этот дискурс. Их интересует не то, например, как люди перенесли прививку, или как они приянли решение, или как организована вакцинация, а то, что мы – первые, мы догнали и перегнали, всех опередили. Это достижительный дискурс позднесоветского времени. В этой гонке мы отстраиваем свою национальную идентичность великой державы. Впрочем, Россия в этом плане не уникальна: Азиатские страны, например, развивают дискурс на тему "мы защитились лучше всех", "у нас меньше всего жертв". Ковид предоставляет средства для национальной идентификации, и вакцина - одно из таких средств
Учитывая связанное с карантином закрытие границ, национальные государства стали осязаемой, материальной реальностью, а изоляция - питательной средой для национального переосмысления. При этом очень слабо звучит дискурс международного сотрудничества. Новостей о том, что, допустим, Россия, Германия и Гонконг собрались вместе и разрабатывают общую вакцину, почти нет. Если эта тема и и появляется, то, скорее, на уровне отдельных профессионалов и экспертных организаций, а в публичном дискурсе тема национальных государств и их отдельных достижений звучит гораздо сильнее.
При этом на практике у нас нет ситуации, когда населению были бы доступны разные вакцины – национальные и импортные. Представим себе, что бы было, если бы "Спутник" был доступен бесплатно, а "Пфайзер" за деньги: совершенно очевидно, как сработало бы социальное неравенство в стране, и как сработала бы политизированность этого социального неравенства.
Екатерина Бороздина:
Давайте посмотрим на данные ФОМ: еще до ковида, в сентябре 2019, только 45% россиян считали, необходимым следовать обычному календарю прививок. Данные за декабрь 2020 говорят о том, что "Спутником" готовы привиться 52% населения . Поэтому говорить о каком-то особенном недоверии к "Спутнику" не вполне корректно. Скорее, социальных исследователей может удивлять устойчивость предубеждений по отношению к вакцинации. Россияне не спешат делать прививку, даже когда речь идет о борьбе с пандемией и возвращении к нормальной повседневности. Почему это происходит?
Важно, что дело здесь не в недоверии к медицинской науке как таковой. Отказ от прививок мыслится скорее с контексте отношений гражданина и государства. Еще до пандемии в интервью люди нередко говорили, скажем, о решении делать ребенку манту, в контексте своего отношения к власти: к Путину, к Навальному. Сейчас взаимосвязь этих контекстов стала еще более очевидной. Здравоохранение у нас по-прежнем воспринимается как сфера ответственности государства. Большая часть населения получает помощь в государственных медучреждениях, финансируемых из системы ОМС. Кроме того, в жизни отдельного человека вопрос о прививках обычно возникает именно при столкновении с какой-то государственной инстанцией. Например, когда требуется сертификат о прививках при поступлении в школу или вуз.
Еще до начала пандемии, когда наша исследовательская группа проводила интервью об отношении родителей к вакцинации детей, мы поняли, что люди говорят о государстве в двух контекстах. Контекст первый можно обозначить как "Человек против Левиафана". Власть мыслится как технократичная и бездушная, не заботящаяся об отдельных людях. В интервью часто появляется образ обобщенного чиновника, для которого важны статистические показатели и выполнение плана по массовой вакцинации, и совсем не важных индивидуальные осложнения и риски.
Контекст второй - не столько политический, сколько институциональный. И здесь оказывается, что технократичная машина плохо отлажена. Когда люди говорят о прививках, они проводят параллели с какими-то другими сюжетами из своей жизни. Вот, например, человек работает архитектором и сталкивается с противоречивыми и безумными стандартами в работе, излишней бюрократизацией. Этот опыт вызывает мысли о том, что в здравоохранении все устроено точно так же: масса бумажной отчетности, которая никак не помогает решать реальные проблемы. Отсюда и недоверие к врачам, которые воспринимаются как чиновники, прививающие всех подряд без учета показаний ради того, чтобы поставить галочку. В определенном смысле скепсис по поводу прививок – это еще одна ипостась недоверия государственным институтам.
По материалам нашего исследования, мы видим, что образованные родители "отстраивают" себя по отношению к этому государству: "Мы не советские люди, которые все будут послушно делать, мы не овцы, у нас есть право выбора". Городские профессионалы, которые привыкли делать выбор в других сферах своей жизни, хотят также их делать в по поводу здоровья. При этом отношение к прививкам не делится строго на "за" и "против". Люди могут не быть антипрививочниками, но они могут, например, откладывать прививки, по-своему следовать календарю вакцинации, выбирать какой именно вакциной привиться и в какой именно клинике. Эти люди читают научную литературу, иностранные журналы, и считают, что они способны сами разобраться где, как и когда им прививаться. Получается, что за историей про отказ от вакцинации стоит сопротивление государственной бюрократии, причем, для высокодоходных групп населения на помощь здесь приходят рыночные механизмы.
Александра Архипова:
Зависимость между политической позицией и отношением к прививке – непрямая. Мы видим в соцсетях, что микроинфлюенсеры, которые не являются сторонниками Путина, при этом призывают прививаться, постят сертификаты. Прямой корреляции между оппозиционными взглядами и отказом от прививок я не вижу. А вот корреляция между подверженностью конспирологическим теориям и антипрививочничиством гораздо более ощутимая.
К концу декабря 2020 мы зафиксировали 5.5 млн репостов слухов о ковиде. Имеются в виду устойчивые клишированные тексты, которые распространяются по социальным сетям, не в СМИ. В принципе, суммировать это не очень правильно, поскольку один текст может включать в себя несколько разных слухов.
Слухи о ковиде бывают самые разнообразные, псевдо-медицинские, отрицание коронавируса, рассказы о том, что маски вредны, что правительство использует пандемию для ухудшения жизни людей. Но на первом месте в течение года оказались анти-вакционные слухи, они занимают 30% от общего объема. Вот их перечень.
В том, как распространяются слухи есть существенные региональные особенности: Москва и Питер производят минимум 25% контента. При этом для Москвы антивакцинные слухи более характерны, чем все другие. Лидируют на данный момент сюжеты о медицинских страхах: "Последствия прививок – страшные болезни". На втором месте – сюжет о том, что за отказ от вакцинации будут увольнять. И, наконец, на третьем месте – "Вакцинация – это способ контроля"; это сюжет про жидкий чип, который играет роль какой-то метки или является способом приучить людей к покорности.
На фоне слухов постоянных и устойчиво распространяемых есть и слухи-однодневки. Часто это переводные слухи, с английского и других языков. Например, перевод поста о связи лаборатории в Ухани, Билла Гейтса, "Пфайзера" и Сороса. Интересно, кстати, что среди антивакцинных слухов очень много сюжетов именно про "Пфайзер": если какая-то вакцина в этих сюжетах и называется по имени, то именно он. И наоборот – "Спутник V" отдельно в этих историях не выделяется. С одной стороны, это может быть связано с тем, что речь идет именно о переводе с других языков, о миграции слухов из других частей мира. А с другой стороны, возможно, сыграла роль массовая атака на "Пфайзер", которую начали наши федеральные каналы.
Интересно посмотреть и на распределение по полу на конец декабря 2020. Мы знаем, что у нас вообще демографически мужчин на 2% меньше, чем женщин, и что в среднем женщины репостят слухи чуть чаще, чем мужчины. При этом псевдомедицинские сюжеты женщины репостят гораздо чаще, а вот конспирологию о вакцинах охотно постят мужчины. Большинство (73%) репостов историй о заговорах корпораций (например, Билл Гейтс владеет и лабораторией в Ухани, где вирус якобы был произведён, и компанией по производству "Пфайзера") распространяется именно мужчинами.
Из этого следует еще один важный вывод: антипрививочная мифология социально престижна, ее распространяют люди, у которых есть большое количество подписчиков. Это сильно отличается от того, кто и как распространяет "советы Юры из Уханя" и другие квазимедицинские истории – их репостят люди с очень небольшой аудиторией. Самая социально престижная мифология – это QAnon, там 24% распространителей имеют от одной до пяти тысяч подписчиков. То есть, люди не рискуют своей репутацией, размещая это у себя в блоге.
В отношении "Спутника" и его конкурентов антипрививочные дискурсы делятся на две группы. Одна из них – про Билла Гейтса, Рокфеллера и "Пфайзер" – про внешнего врага, который хочет сделать нам что-то плохое. Можно сказать, что это такое конспирологическое почвенничество. Второй тип антипрививочных слухов – скорее диссидентский, он в большей степени направлен против усилий государства прививать. Именно сюда относятся сюжеты о том, что вакцинация – это способ контроля над населением, что невакцинированных будут увольнять. На самом деле, это слухи не против вакцины, а против государства – которое нас принуждает, заставляет и так далее.
Почвенничество и диссидентство могут иметь разные последствия. Если человек считает, что вакцинация грозит страшными болезнями и что его хотят чипировать, то он прививаться вообще не пойдет или получит липовую справку. А если он считает, что Пфайзер вызывает паралич и это все план Рокфеллера – то он будет выступать именно против иностранных вакцин, но "Спутником" может и пойдет прививаться, потому что у него против российского государства ничего нет.
К таким недавним диссидентским слухам относится, например, сюжет о студенте, которого отчислили за то, что он в соцсетях написал о побочных эффектах "Спутника". Есть еще слух о том, что привитых "Спутником" не будут пускать в Европу, но в отличие от других слухов, он основан не на клишированном широко распространенном тексте, а принимает множество форм.
